Цветаева ариадна биография: Ариадна Эфрон – биография, фото, личная жизнь, книги, Марина Цветаева

Содержание

Ариадна Эфрон — биография, информация, личная жизнь, фото

Ариадна Эфрон

Ариадна Эфрон

Ариадна Сергеевна Эфрон. Родилась 5 (18) сентября 1912 года в Москве — умерла 26 июля 1975 года в Тарусе Калужской областьи. Русская советская переводчица, мемуарист, художница, искусствовед, поэтесса. Дочь Марины Цветаевой.

Ариадна Эфрон родилась 5 (18) сентября 1912 года в Москве.

Отец — Сергей Яковлевич Эфрон (1893-1941), русский публицист, литератор, офицер Белой армии (марковец), агент НКВД.

Мать — Марина Ивановна Цветаева (1892-1941), русская поэтесса, прозаик, переводчица, одна из крупнейших поэтов XX века.

Тетя — Анастасия Ивановна Цветаева (1894-1993), советская и российская писательница.

Младшая сестра — Ирина Сергеевна Эфрон (1917-1920), умерла от заброшенности и голода в Кунцевском детском приюте.

Младший брат — Георгий Сергеевич Эфрон («Мур») (1925-1944), погиб на фронте, похоронен в братской могиле в Браславе Витебской области.

В семье Ариадну называли Алей. Своей старшей дочери Марина Цветаева посвятила большое число своих поэтических произведений, в т.ч. знаменитый цикл «Стихи к дочери». В марте 1916-го Цветаева написала об Ариадне:

Четвертый год.

Глаза, как лед,

Брови уже роковые,

Сегодня впервые

С кремлевских высот

Наблюдаешь ты

Ледоход.

Льдины, льдины

И купола.

Звон золотой,

Серебряный звон.

Руки скрещены,

Рот нем.

Брови сдвинув — Наполеон! —

Ты созерцаешь — Кремль…

Тогда как своей младшей дочери Ирине она посвятила лишь одно стихотворение, и то только после ее смерти («Две руки, легко опущенные…»).

Аля с раннего детства также писала стихи. 20 ее стихотворений опубликованы матерью в составе своего сборника «Психея». Кроме того, она вела дневники. В 1922 году выехала с матерью за границу. С 1922 по 1925 годы жила в Чехословакии, с 1925 по 1937 годы — во Франции.

Ариадна Эфрон в юности

Ариадна Эфрон в юности

В Париже окончила училище прикладного искусства «Arts et Publicité» (где изучала оформление книги, гравюру, литографию) и высшую Школу Лувра (L’École du Louvre) по специальности «история изобразительного искусства» (фр. L’histoire de l’art).

Сотрудничала с французскими журналами «Россия сегодня» («Russie d’Aujourd’hui»), «Франция — СССР» («France — URSS» — magazine), «Для Вас» («Pour-Vous»). Писала статьи и очерки, делала переводы и иллюстрации для журнала на русском языке «Наш Союз», издававшемся парижским «Союзом возвращенцев на Родину».

Переводила на французский Владимира Маяковского и других советских поэтов.

18 марта 1937 года Ариадна Эфрон первой из всей семьи вернулась в СССР.

После возвращения в СССР работала в редакции советского журнала «Revue de Moscou» (на французском языке), писала статьи, очерки, репортажи, делала иллюстрации, переводила.

Личная жизнь Ариадны Эфрон:

Детей не имела.

Гражданский муж — Самуил Давидович Гуревич (домашнее имя — Муля; 1904 — 31 декабря 1951), советский переводчик, журналист, секретный сотрудник НКВД/МГБ. Был вхож в семью Льва Троцкого, учился в школе вместе с его сыном Львом Седовым. Близкий друг семьи Марины Цветаевой после её возвращения из эмиграции.

Гуревич был женат на Александре Левинсон (1905-1984), дочери Якова Борисовича Левинсона, руководителя управления Саннадзора позднее Лечсануправления Кремля.

Став другом семьи Марины Цветаевой (возможно, по заданию НКВД), Гуревич сблизился Ариадной, несмотря на то, что состоял в браке.

О Гуревиче она говорила: «мой первый и последний муж».

Ариадна Эфрон и Самуил Гуревич

Ариадна Эфрон и Самуил Гуревич

27 августа 1939 года была арестована органами НКВД и осуждена по статье 58-6 (шпионаж) Особым совещанием на 8 лет исправительно-трудовых лагерей. Под пытками вынуждена была дать показания против отца. О гибели родителей в 1941 году (мать покончила с собой в эвакуации в Елабуге, отец расстрелян) узнала не сразу.

Весной 1943 года Ариадна Эфрон отказалась сотрудничать с оперотделом лагеря (стать «стукачкой»), и её перевели на лесоповал в штрафной лагпункт Севжелдорлага. Актрисе лагерного театра Тамаре Сланской удалось попросить у кого-то из вольных конверт и написать гражданскому мужу Ариадны, Гуревичу: «Если Вы хотите сохранить Алю, постарайтесь вызволить её с Севера». Как пишет Сланская, «довольно скоро ему удалось добиться её перевода в Мордовию, в Потьму».

После освобождения в 1948 году работала в качестве преподавателя графики в Художественном училище в Рязани. В этот период встречалась с Самуилом Гуревичем.

Активно переписывалась с Борисом Пастернаком. Последний посылал ей новые стихи и главы из «Доктора Живаго». Находясь под сильным впечатлением от книги, она писала ему в ответ:«У меня есть мечта, по обстоятельствам моим не очень быстро выполнимая — мне бы хотелось иллюстрировать её, не совсем так, как обычно по всем правилам «оформляются» книги, т.е. обложка, форзац и т.д., а сделать несколько рисунков пером, попытаться легко прикрепить к бумаге образы, как они мерещатся, уловить их, понимаешь».

22 февраля 1949 года была вновь арестована и приговорена, как ранее осуждённая, к пожизненной ссылке в Туруханский район Красноярского края. Благодаря полученной во Франции специальности работала в Туруханске в качестве художника-оформителя местного районного дома культуры. Оставила серию акварельных зарисовок о жизни в ссылке, часть из которых впервые опубликована только в 1989 году.

Что касается Самуила Гуревича, то он 20 июня 1950 года был арестован, затем осуждён Военной коллегией Верховного суда СССР по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации и 27 ноября 1951 года приговорён к расстрелу. 31 декабря 1951 года расстрелян. Ариадна Эфрон узнала об аресте Гуревича только в феврале 1953 года, а о его гибели — лишь в июне 1954-го.

В 1955 году была реабилитирована за отсутствием состава преступления и вернулась в Москву.

Ариадна Сергеевна Эфрон

Член Союза писателей СССР с 1962 года.

В 1960-х — 1970-х годах жила в одном из корпусов ЖСК «Советский писатель» (Красноармейская ул., д. 23).

Подготовила к печати издания сочинений матери. Была хранительницей её архива, оставила воспоминания, опубликованные в журналах «Литературная Армения» и «Звезда». Много работала над стихотворными переводами, в основном с французского (Виктора Гюго, Шарля Бодлера, Поля Верлена, Теофиля Готье и др.). Писала оригинальные стихи, опубликованные только в 1990-е годы.

С молодости у Ариадны Сергеевны было больное сердце, она перенесла несколько инфарктов. Скончалась в тарусской больнице от обширного инфаркта 26 июля 1975 года. Похоронена на кладбище города Тарусы.

Библиография Ариадны Эфрон:

1982 — Письма из ссылки. Ариадна Эфрон Б. Пастернаку

1989 — О Марине Цветаевой: Воспоминания дочери

1996 — А душа не тонет. Письма 1942-1975. Воспоминания

2003 — Эфрон Ариадна «Рисунок. Акварель. Гравюра»

2004 — Жизнь есть животное полосатое. Письма к Ольге Ивинской и Ирине Емельяновой (1955-1975)

2005 — Моей зимы снега. Воспоминания, рассказы, письма, стихи, рисунки

2008 — Аленькины вещи

2008 — Нить Ариадны

2013 — Книга детства: Дневники Ариадны Эфрон, 1919-1921

2018 — Нелитературная дружба: Письма к Лидии Бать

последнее обновление информации: 05.06.2020











муж, дети. Биография / Другое (мужья) / Её муж. Мужья знаменитых женщин

Мемуарист, известный прозаик и переводчица Ариадна Сергеевна Эфрон сама писала стихи, которые при её жизни не были опубликованы, за исключением детских работ. Дочь литератора Сергея Эфрона и поэтессы Марины Цветаевой была, кроме того, искусствоведом и художницей, прошедшей школу обучения в Лувре. Возвратившись на родину в 1937, она повстречала любовь всей своей жизни. Гражданский муж Ариадны Эфрон — Самуил Давидович Гуревич (1904—1951). В семье Ариадны его любили и ласково называли Муля.

Ариадна Эфрон

Ариадна Эфрон

Личная жизнь Ариадны Эфрон

Для родителей и друзей Ариадна Эфрон (18.09.1912, г. Москва — 26.07.1975, г. Таруса) была просто Алей. Марина Цветаева посвятила ей свои «Стихи к дочери», опубликованные в 1912 г. Ариадна написала, будучи ещё ребёнком, 20 стихотворений, которые были опубликованы её матерью в сборнике «Психея». Детей у Цветаевой тогда было двое: Ариадна и младшая её сестра Ирина, которая умерла в 2019. Аля тогда тоже чуть не погибла, но её успела спасти мама.

На фото: Марина Цветаева и её дочь Ариадна Эфрон

На фото: Марина Цветаева и её дочь Ариадна Эфрон

В 1922, в возрасте 10 лет вместе с семьёй Ариадна уехала сначала — в Берлин, а после встречи с отцом — в Чехословакию (1922 — 1925), где Сергей Эфрон преподавал в университете. Потом двенадцать лет они жили во Франции (1925 — 1937), а оттуда в 1937, после вышедшего в СССР закона об эмигрантах, Ариадна возвратилась на родину. Фото Ариадны Эфрон встречаются на сайтах, посвящённых жизни и творчеству её матери.

Сергей Эфрон с дочерью Ариадной

Сергей Эфрон с дочерью Ариадной

Живя в г. Париже, Аля обучалась искусству литографии, различным стилям оформления и написания гравюр, а после поступила в высшую школу Лувра. В 1925 в семье Цветаевой и Эфрона родился сын Георгий, погибший в ВОВ (1944). Детей Ариадна Эфрон и Георгий не имели, поэтому прямых потомков у великой поэтессы Цветаевой нет. Личная жизнь Ариадны Эфрон была связана с единственным мужчиной — её гражданским мужем Самуилом Гуревичем.

Ариадна Эфрон в детстве с родителями и братом Георгием

Ариадна Эфрон в детстве с родителями и братом Георгием

Родители Ариадны Эфрон - Сергей Эфрон и Марина Цветаева

Родители Ариадны Эфрон — Сергей Эфрон и Марина Цветаева

Ариадна и Георгий Эфрон

Ариадна и Георгий Эфрон

Георгий Эфрон

Георгий Эфрон

Муж Ариадны Эфрон — Самуил Гуревич

Самуил Давидович Гуревич — журналист и переводчик, работал в журнале «Огонёк», а затем был заведующим редакцией журнала «За рубежом», где и познакомился с Ариадной. Родился Самуил в Швейцарии, в семье евреев-эмигрантов. Самуил Давыдович вырос в Штатах, а в 1919 переехал в Советскую Россию.

На фото: Ариадна Эфрон и Самуил Гуревич

На фото: Ариадна Эфрон и Самуил Гуревич

Работая в ТАСС, талантливый журналист общался с корреспондентами агентства «Рейтер» и «Ассошиэйтед-пресс». Из-за доносов, в начале 1949 Самуил Гуревич был исключён из партии, уволен из ТАСС, и до июня 1950 оставался безработным.

На фото: Ариадна Эфрон и Самуил Гуревич

Журналист, владеющий несколькими европейскими языками, был другом семьи Троцкого. В ноябре 1951 Гуревича осудили за шпионаж и приговорили к расстрелу. Ариадна Эфрон узнала об аресте мужа только в 1953, а о его смерти — в 1954. Их биографии представляет большой интерес для истории.

На фото: Ариадна Эфрон и Самуил Гуревич

Творческая биография Ариадны Эфрон

Ариадна Сергеевна Эфрон была сотрудником таких французских журналов как «Россия сегодня», «Франция — СССР», «Для Вас», французского журнала «Наш Союз», где печатались не только её очерки, статьи и переводы, но и были размещены иллюстрации к ним. Для этих и других изданий она переводила стихи Маяковского и других советских поэтов. Её собственные работы были изданы в девяностых годах прошлого столетия.

Ариадна Эфрон в детстве

Ариадна Эфрон в детстве

Ариадна Эфрон в детстве

Ариадна Эфрон в детстве с сестрой Ириной

Ариадна Эфрон в детстве с сестрой Ириной

Ариадна Эфрон в детстве с сестрой Ириной

Ариадна Эфрон трудилась над переводом стихов великого Виктора Гюго, Теофиля Готье, Шарля Бодлера, Поля Верлена и других зарубежных литераторов. За время своего творчества писательница опубликовала наследие, оставленное её матерью, и написала серию воспоминаний о матери, напечатанных в журналах «Звезда» и «Литературная Армения».

Ариадна Эфрон в детстве с сестрой Ириной

Аресты и ссылки

В 1939 мечта Ариадны Эфрон о счастливой жизни на Родине рухнула в одночасье. Её осудили за шпионаж и отправили в лагеря. Под пытками молодая женщина свидетельствовала против своего отца, который был расстрелян, после чего Марина Цветаева покончила с собой. Об этом Ариадна узнала только спустя некоторое время.

Ариадна Эфрон в детстве с сестрой Ириной

В 1943, отказавшись стать «стукачкой», Ариадна была переведена на лесоповал. Только благодаря тому, что актриса лагерного театра Тамара Сланская отправила Гуревичу короткое письмо о бедственном положении Ариадны и о том, что её необходимо срочно «вызволять с Севера», Ариадну перевели в г. Потьма.

Ариадна Эфрон - лагерная фотография

Ариадна Эфрон — лагерная фотография

После освобождения, в 1948, Ариадна Эфрон преподавала графику в художественном училище г. Рязань. Её жажду общения со своими родными и друзьями утоляла переписка. Среди адресатов Али был Борис Пастернак, знакомивший её со своими стихами и главами из книги «Доктор Живаго». Ариадна очень хотела её иллюстрировать.

Ариадна Эфрон - лагерная фотография

В 1949 она была арестована и отправлена в ссылку, в Красноярский край. Однако, благодаря приобретённой во время французской эмиграции специальности, она была принята художником-оформителем Туруханского районного ДК. Там Ариадна сделала акварельные зарисовки о своей жизни. Небольшая их часть была опубликована в 1989.

Живопись Ариадны Эфрон

Живопись Ариадны Эфрон

В 1955 Ариадну Эфрон реабилитировали. Возвратившись в г. Москва, в 1962, она стала членом Союза писателей и в 1960-х — 1970-х поселилась в Подмосковье. С детства у Ариадны было слабое здоровье, на протяжении своей нелёгкой лагерной жизни она перенесла несколько инфарктов, а летом 1975 ушла из жизни, оставив богатейшее литературно-художественное наследие.

Ариадна Эфрон в Тарусе

Ариадна Эфрон в Тарусе

Ариадна Эфрон-Цветаева — дочь марины цветаевой

ПРОЛОГ

Девочка! — Царица бала!

Или схимница, — Бог весть!

— Сколько времени? — Светало.

Кто-то мне ответил: — Шесть.

Чтобы тихая в печали,

Чтобы нежная росла, —

Девочку мою встречали

Ранние колокола!»

М. Цветаева. «Стихи к дочери.»

В час ее рождения, в половине шестого утра, восемнадцатого сентября 1912 года, действительно, гулко звонили колокола замосковореченской соборной церкви к заутрене, словно предвещая золотоволосому новорожденному младенцу значительность и звонкость судьбы, под охраною Божьего крыла.. Ясность ее.

Поначалу все так и было. Значительность, ясность, звонкость. Серебристые нити ее пути скомкались, сбились уже потом, гораздо позднее, на середине жизненного лабиринта, в пору двадцатилетия.

Она росла окруженная любовью и пристрастно – теплым, даже ревнивым, вниманием женщины, которую она сама воспринимала, как необыкновенную фею или волшебницу, и которую все вокруг называли «Мариночка, Марина» – никак иначе. Первым впечатлением детской жизни маленькой Ариадны, которое она точно, осязательно, запомнила, были тонкие серебряные браслеты на родных руках, длинные , чуть холодноватые пальцы, унизанные бесконечными кольцами, и золотисто – пушистые легкие, чудные волосы, которые рассыпались от прикосновения — дуновения мягкой волной, как то причудливо искрясь на солнце..

Она обожала «такую волшебную Марину» тянула к ней ручонки, едва завидев: — «на – на», с трепетом ожидания, и только — только научившись лепетать, гладила крохотными ладошками родную золотистую голову, заглядывала в зеленоватую, манящую прохладу глаз и шептала трогательно:» Ма, ми» — что означало, должно быть, «мама, милая!»- и было отражением отцовской польщенной улыбки: кроха — дочь повторяла его жест, жест вечно влюбленного или — вечно любимого юноши, ставшего на долгие годы потом их общим с матерью «романтическим героем»..

* 1 *

Они стали ее родителями рано. Пожалуй, даже – слишком рано. Марине Цветаевой не было тогда, в 1912 — том году, еще и 20 лет, Сергею Эфрону, ее мужу, – лишь на год меньше. Марина была девушкой, бросившей в седьмом классе гимназию, и уже выпустившей в Москве книгу нашумевших стихов «Вечерний альбом». Сережа же был только недоучившимся гимназистом, потом – студентом. Они встретились в Крыму, в Коктебеле, 5 мая 1911 года. Марина гостила у своих друзей – Максимилиана Волошина и его матери Елены Оттобальдовны.

В то майское утро она собирала на берегу моря камешки. Сережа Эфрон, лечившийся в Крыму от туберкулеза легких, и тоже пришедший тогда на берег, (Случайно ли? Он знал, что у Волошиных гостят сестры Цветаевы! – автор.) стал молчаливо помогать ей — высокий, болезненно бледный, с выразительно – глубокими глазами – (его потом все и всю жизнь узнавали по ним – глазам!). Она тотчас загадала, каким то вещим проникновением сердца вглубь Судьбы: «Если он найдет и подарит мне сердолик, то я выйду за него замуж!» Стоит ли говорить, что сердолик был найден и оказался в ладони Марины? Там же оказалось и сердце Сережи Эфрона. Надолго. Если не на всю жизнь, если — не навсегда, что бы там не говорилось потом, когда нити уже совместной их Судьбы запутались, а некоторые и вовсе — порвались, не выдержав непомерной тяжести обстоятельств! Но это было — позднее. А пока начиналась не предыстория гибели, а предыстория рождения Семьи. И рождения первенца – Дочери.

27 января 1912 года (старого стиля) Марина Цветаева и Сергей Эфрон обвенчались.

В эти же последние недели января 1912 года произошло еще несколько радостных событий: Марина Цветаева получила тогда первую и единственную в своей жизни литературную премию – «Пушкинскую», за стихотворение «В раю».

А в задуманном ею совместно с мужем издательстве «Оле – Лукойе» вышла вторая книга ее стихов: «Волшебный фонарь». Книгу весьма прохладно встретили критики, считая, что автор «перепевает стихи из первого сборника», но Марину тогда критика не задела. Она была счастлива. Недолго — недели три — путешествовала с мужем по Италии и Франции. Покупала новый дом на Большой Полянке – первое семейное гнездо, обставляла его с тщанием и любовью: синяя люстра из горного хрусталя на потолке гостиной, кресла красного дерева, секретер с любимыми книгами в два ряда.

И еще Марина тихо наколдовывала внутри себя желанную дочь: » маленькую, хрупкую и черноволосую, — как ей мечталось, — «с огромными Сережиными глазами и пышными косами!» Все и вышло так, как гадала изумрудноглазая, своевольная поэтическая волшебница, только волосы Али всю жизнь оставались светло – русыми. И рано поседели.

* 2 *

Словно зная заранее, как мучителен будет дальнейший путь выросшей светловолосой «красавицы со Звезды» – Алечки Эфрон – небеса подарили ей удивительное детство, чарующее, первое ее «до –семилетье»! Все вокруг нее тогда было похоже на сказку: детская — большая, светлая комната в сорок метров, куклы, в четверть ее, годовалой Алечки, роста, мягкая, серебристо — серая волчья шкура , брошенная на пол около белой ажурной кроватки, (такая же была и в комнате самой Марины) замысловатые тени на стене от листьев раскидистой пальмы в кадке, теплый круг абажура ночной лампы на резном столике в середине комнаты. «Сказки Шарля Перро и «Священная история» с иллюстрациями Гюстава Доре на полке – книги еще ее бабушки, виртуозной пианистки Марии Мейн …..

Даже крестины девочки, состоявшиеся 20 декабря 1912, года были в чем то – удивительны, единственны в своем роде!

Крестной матерью маленькой Ариадны Эфрон стала Е. О. Волошина, женщина с невиданной для того времени короткой, мужскою стрижкой волос, отличавшаяся к тому же еще и совершенно необычной самостоятельностью, невиданною резкостью сильного характера, и ношением такой весьма своеобразной одежды – татарских кафтанов собственного шитья, украшенных бисером и непременных шароваров, — что изумленный священник сперва всерьез принял ее за мужчину, и не хотел допускать к обряду!

Профессору Ивану Владимировичу Цветаеву, почтенному директору Музея Изящных Искусств, пришедшему на крестины первой своей внучки в полном парадном (генеральском) мундире, пришлось проявить немалую выдержку и такт, чтобы как то сгладить возникший холодок недоразумения между чудаковатой крестной и строгим священнослужителем.

* 3 *

Аля с самого раннего детства была отчаянно влюблена в родителей, и даже крохою понимала, что они, каждый по своему, – удивительны! Папа Сережа умел рассказывать сказки и превращаться во льва – лицо на глазах свирепело и покрывалось морщинами – складками. Отца Аля немножко боялась, при звуке его шагов мгновенно стихали ее капризы и сонный плач.

А Марина. Марина вообще была центром детской Вселенной Али. Наказывала она ее редко. Разве что — за разорванную нечаянно книгу, да за мокрые штаны на прогулке. Но и не баловала. Самым большим «баловством» для большеглазой, неуклюжей немного девочки – Аля начала ходить очень рано, но весьма неуверенно, широко расставляя ножки и отчаянно боясь высокой домашней лестницы, — было приглашение » погостить» у Марины в комнате, где на столе было столько замечательных и таинственных вещей: перья и карандаши, пюпитр для писем в форме ладоней, замысловатая статуэтка девы Марии, с дверцами, полая внутри, чернильница с портретом красивого молодого человека с золотыми шишечками — погонами на плечах. Марина называла его ласково и странно: «Тучков — четвертый» — будто знала его давным – давно и он был ее близким другом..

Аля любила гладить лаковый » нежный лик» чернильницы своими тонкими пальчиками. И еще много – много чего было на столе у «мамы – Мариночки», но трогать это руками запрещалось категорически! Разве что, иногда, затаив дыхание, осторожно, с верхнего края листа, рассматривала крохотная Аля толстые тетради — альбомы с портретами Сары Бернар и Марии Башкирцевой, тетради, где непонятными закорючками – птичками на белоснежных листах — страницах чернели слова. Марина говорила:» это – стихи».

Впрочем, читать Аля научилась рано, лет с трех, сразу — словами, осмысливая их про себя, с помощью той же требовательно — нежной «Ма — ми». Сказки и волшебные истории они часто читали вместе. Это тоже было наградой за хорошее поведение, в»китайскую туфельку» которого, Аля если честно, не очень любила влезать, по ее собственному, позднему, признанию! Она писала позже, почти перед концом своего пути, со щемящим чувством потерянного и вновь обретенного в чреде воспоминаний, далекого детства:

» Как запомнился быстрый материнский наклон мне навстречу, ее лицо возле моего, запах «Корсиканского жасмина», шелковый шорох платья и то, как сама она, по неутраченной еще детской привычке, ладно и быстро устраивалась со мной на полу — реже в кресле или на диване, — поджав или скрестив длинные ноги! И наши разговоры, и ее чтение вслух — сказок, баллад Лермонтова, Жуковского… Я быстро вытверживала их наизусть и, кажется, понимала; правда, лет до шести, произнося: «не гнутся высокие мачты, на них флюгеране шумят», думала, что «флюгеране» — это такой неспокойный народец, снующий среди парусов и преданный императору; таинственной прелести балладе это не убавляло». (Ариадна Эфрон. Страницы воспоминаний. Из самого раннего.)

«Ма — ми, Мариночка» читая ей, терпеливо разъясняла непонятные картинки, но иногда любознательная Аля ухитрялась объяснять всё и сама. Например, в четыре года дала такое «поэтическое» пояснение к иллюстрациям еще»старшего — страшного» для нее гоголевского «Вия», изображавшим панночку, семинариста, бесов и летающий гроб: «Это барышня просит у кухарки жареных обезьян!»

Марина немедленно забрала у расшалившейся дочери книгу, строго наказав не трогать ее без позволения, но столь непомерная живость воображения девочки так ее потрясла, что она записала толкование Али в свой дневник и рассказала в следующий же вечер гостям.

Записывала она за Алей всегда и многое: ее первые детские слова, дату первых шагов и первые осмысленные фразы. Даже не осмысленные, а глубокомысленные. Например, такую: «У меня тоже есть книга – Толстого Льва. Как Лев от любви задохся». (*Вероятно, после прочтения рассказа Л. Толстого «Лев и собачка» – автор.)

А потом за Алей уже не нужно было и записывать, к неполным шести она научилась писать по старой орфографии, и уже вполне самостоятельно вела свои первые детские тетради – дневники. В этих тетрадках, о которых она позже отзывалась с присущей ей насмешливо — строгой мудростью : «они, как скрижали и старинные хроники, всегда — повествовали!» – очень много яркого, неповторимого, мимолетного, переданного с непосредственностью, смелостью и непогрешимостью ребенка, окутанного очарованием открываемого им, ребенком, большого Мира.

В них, давних записях, прозрачно видна пленительная, нежная, сказочно мудрая душа. «Вечная душа Психеи», попавшая в тело девочки. Душа, жившая рядом с большим Поэтом. Берущая от него. И – дающая ему. Родная ему Душа. Душа с великолепным даром Художника, едва не загубленном в холодном, безликом восемнадцатилетии сибирских лагерей и поселений!

Многие из взыскательных читателей не верили позднее, что это были записи всего лишь шестилетней крохи, часто прозрачной от вечного недоедания в голодной, замученной смутами, затопленной разрухой, кровью и холодом Москве, настолько летяще — легка, точна, осмысленна, завершенно — прекрасна, великолепным русским языком написана была эта проза! Вот одна из самых ярких»детских новелл» Али (привожу ее не сокращая):

«Был теплый и легкий день и мы с Мариной гуляли. Она рассказывала мне сказку Андерсена про девочку, наступившую на хлеб — как она, чтобы перейти ручей, наступила на хлеб. Про то, какой это был большой грех. Я сказала: «Марина! Сейчас, наверное, никто бы не захотел так согрешить!» Марина ответила, что это потому, что сейчас стало так мало хлеба, а раньше его не доедали и выбрасывали. Что наступить на хлеб — такой же грех, как убить человека. Потому, что хлеб дает жизнь.

Мы шли по серой тропинке на горку. Наверху была большая церковь, очень красивая под голубым небом и длинными облаками. Когда мы подошли, то увидели, что церковь была заперта. Мы на нее перекрестились и сели на ступеньки. Марина сказала, что мы сидим, как нищие на паперти.

Вокруг было далеко, но не подробно видно, потому, что там был легкий туман.

Я стала разговаривать с Мариной, но она сказала, чтобы я не мешала ей и пошла поиграть. Я не захотела играть, а захотела рвать цветы. Вдруг я увидела, что под ногами у меня растет клевер. Там перед ступеньками были ровно уложенные старинные камни. Каждый из них был в темной рамке из клевера. Если посмотреть на эти камни внимательно, то на них были полосы и узоры и получались настоящие картины в зеленых рамах. Я села на корточки и стала искать четырехлистник Марине на счастье. Я искала так долго, что у меня зашумело в ушах. Когда мне захотелось уйти, вдруг я его нашла и так обрадовалась, что испугалась. Я бросилась к Марине и подарила ей свою добычу. Она обрадовано рассмотрела мой четырехлистник и спросила, где я его нашла. Я сказала. Она поблагодарила меня и положила его засушить в записную книжку». (Ариадна Эфрон. Из детского дневника. «Четырехлистник» август 1918 года.)

* 4 *

Но в счастливую, наполненную магией слов и впечатлений, почти волшебную жизнь девочки постепенно разрушающе проникал мятежный дух времени. В доме покойного дедушки Ивана Владимировича и дяди Андрея, сводного брата «мамы Марины» в Трехпрудном переулке, с 1914 года , с начала войны с Германией, знала Аля, размещался госпиталь для раненных солдат, а в театре — студии Павла Антокольского, который Аля с неугомонною Мариною часто посещали, то и дело разыгрывались спектакли в пользу лазаретов и детей сирот. Театр, кстати, произвел на чрезвычайно эмоциональную Алю совершенно неизгладимое впечатление. Позже, на склоне дней, она вспоминала об актерах и театральной студии :

«Как же все они были милы, как прелестны молодостью своей, подвижностью, изменчивостью, горячностью ее, и ее же серьезностью, даже важностью — в деле. А дело их было — игра. Игра была их, взрослых, делом! — я притихала в углу, чтобы не услали спать, и смотрела на них с полнейшим пониманием, петому что я, маленькая, тоже играла, и тоже в сказки, как и они. Приобщенная обстоятельствами к миру взрослых, я быстро научилась распознавать их, незаметная им..

…Гости наши – актеры и чтецы – всегда кого-нибудь приводили к нам или от нас уводили, и старинная полутора — этажная квартира наша, с внутренней лестницей, вся превращалась в движение, становилась сплошной лестницей, по которой, подобно библейским ангелам из «Сна Иакова», сновали студийцы. Зимой мы жили внизу, в самой теплой — и темной — из комнат, а летом перебирались в почти чердачную, длинную, узкую клетушку с единственным, но зато выходившим на плоскую кровлю соседнего флигеля окошком. Комната эта стала Марининой любимой, потому что именно ее когда-то выбрал себе Сережа. (* отца и мать, по давней детской, восхищенно – равной привычке Аля часто называет просто по имени – автор.)

«Чердачный дворец мой, дворцовый чердак!

Взойдите: гора рукописных бумаг…

— Так! — Руку! — Держите направо!

Здесь лужа от крыши дырявой.

Теперь полюбуйтесь, воссев на сундук,

Какую мне Фландрию вывел паук.

Не слушайте толков досужих,

Что женщина может без кружев…» —

писала Марина в те годы.. И точно — каких только «кружев» не плели тут голоса, и каких только голосов не слыхал этот чердачный дворец, — каких споров, разговоров, репетиций, декламации, каких тишайших шепотов! Все были молоды и говорили о театре и о любви, о поэзии и о любви, о любви к стихам, о любви к театру, о любви вне театра и вне стихов…

А какими Жар -Птицами пролетали в этих вечерних разговорах волшебные слова и имена: «Принцесса Брамбилла» и «Адриена Лекуврер», «Фамира Кифаред» и «Сакунтала», «Принцесса Турандот» и «Чудо Святого Антония», «Гадибук» и «Потоп»

(* Перечисляются названия пьес в репертуаре театра – студии П. Антокольского – автор).

Фамилии Станиславского и Вахтангова, Таирова и Мейерхольда звучали сегодняшним днем, произносимые с не устоявшимся восторгом или досадой текущего часа…

Иногда и меня брали в театр; помню «Адвоката Пателена» в каком-то помещении Зоологического сада, в непосредственной близости к клеткам с хищниками; помню, в Художественном, зачарованных детей, которых звали бубенцовыми именами Тильтиль и Митиль; помню, как Сахар ломал свои сладкие пальцы, как Хлеб, вздыхая, вылезал из дежи, как появлялись и растворялись в розовато -зеленоватом конфетном свете рампы Бабушка и Дедушка.* (*персонажи пьесы – автор.)

Помню гибкие и вместе с тем угловатые фигуры, метавшиеся по маленькой сцене особняка в Мансуровском переулке, яркость условных костюмов, патетические образы бледных прекрасных женщин с распущенными, почему-то всегда черными, волосами, заламывавших свои прекрасные бледные руки… » (Ариадна Эфрон. «Страницы воспоминаний. Из самого раннего». )

Но кроме театрального, стихийного, книжного вихря, пребывала маленькая Аля в вихре и всех иных забот Марины, в вихре всех непомерных ее увлечений, страстей, домашних дел..

Еще совсем маленькою крохой девочка то и дело заботливо укрывала коричнево — золотистым пледом ноги отца, читающего в кресле толстые тома разных университетских дисциплин, старательно училась мерить ему температуру, осторожно несла для него из кухни стакан горячего молока с корицею и медом, словно затвердив восприимчивой душою строки, давно написанные матерью и выражающие суть характера Сережи Эфрона и суть ее (да и Алиного, пожалуй! – автор.) отношения к нему:

Будь вечно с ним: пусть верности научат

Тебя печаль его и нежный взор.

Будь вечно с ним: его сомненья мучат.

Коснись его движением сестер…

(«Следующей»)

Маленькая Аля часто в те годы брала в руки листки отцовских писем из больницы*, (*чахотка, тлевшая в нем, время от времени вспыхивала слабым пожаром, и вновь начиналось обострение губительного процесса, несмотря на всю тщательность домашнего ухода – автор.), чтобы «прочесть» их заплаканной Марине, даже когда еще не знала твердо всех букв. Письма эти она читала совсем «по – своему»: прижимая их к груди, ходила по комнате, ласково что то бормоча и беспрерывно подбегая к матери, чтобы погладить ее по щеке, волосам, потрогать пальцами мягкие губы. Так всегда делал отец.

Марина сдержанно улыбалась ласке сквозь грусть. И за разговорами с дочкой забывала о тревоге за своего другого «вечно большого ребенка, больше сына, нежели мужа.» (В. Швейцер, «Быт и бытие Марины Цветаевой».) Когда же у Али не получалось совсем утешить мать, она просто давала ей в руки огромного светло — серого, пушистого кота Кусаку, любимца, с которым вместе росла. Марина погружала лицо в мягкую шерсть, кот успокаивающе мурлыкал — совсем похоже на старую музыкальную шкатулку. Слезы высыхали. Огонек сине – хрустальной люстры притушено мигал, создавая на потолке причудливые узоры – тени, а притихшая Аля доверчиво засыпала на плече няни, несшей ее наверх, в детскую, по певуче – скрипучей опасной для детских ножек лестнице. Не о чем было беспокоиться. Можно было спать. Ведь «Ма – ми» уже не плакала!

* 5 *

Она была бы почти «образцовой дочерью», идеалом, в который Марина жадно, безостановочно, вкачивала «всю себя», то, чем она жила и дышала, весь свой огромный, безмерный Мир. Была бы….

Если бы иногда не дралась самозабвенно с приходящим в гости двоюродным братом Андрюшей или другими мальчиками во дворе, не бегала вприпрыжку по двору с палкой, отрывая кармашки и пуговицы на нарядных платьицах, и не гасила беспомощно – яростными слезами вспыхивающую где то в середине крохотного сердечка и жегшую ее неустанно, ревность, которую она не могла осознать! Поняла позже.

Находившемуся всегда в центре требовательного, неустанного, страстного внимания такой матери, какою была Марина, такому ребенку, как Аля, очень трудно было делить ее с другими, увы…

Непрошенный пожар в сердечке вспыхивал чаще всего, когда они с Мариной ходили в гости и Аля кормила с ладони орехами проказливую обезьянку Софии Парнок, подруги Марины, с которой та часами просиживала в гостиной, читая ей стихи или споря взахлеб о поэзии. Две одинокие их души, родные в раннем сиротстве, как то очень быстро сошлись, вспыхнули, переплелись, загорелись.. Может быть, со стороны Софии Яковлевны Парнок это и было нечто больше, чем просто — дружба, но Марина, с головой окунувшись в душу подруги, и мгновенно разгадав или исчерпав ее едва не «до дна», уже знала о скором «уходе души» и уже заранее создавала ей как бы «поэтический реквием» — цикл стихотворений «Подруга».

Да, Аля не понимала тогда еще полностью своего странно – взрослого чувства, да и нельзя было никак ей обижаться на красивую, обаятельную, всегда — немного грустную – одолевали болезни, — и внимательную к ней Соню, тем более, что та очень Алю любила и баловала без конца: то вкусным печеньем, то книжками с яркими картинками, то занимательным разговором, то игрою на фортепьяно веселых детских песенок. Но как же часто из прохладной Сониной гостиной с низкими потолками и мебелью красного дерева, хотелось синеглазой девочке, с закушенной от ярости и тайной боли губою, стремительно выйти на простор московских переулков и аллей, и, держа за руку свою безмерно любимую Марину, снова одной разговаривать с нею, снова всецело владеть ее вниманием, душой, сердцем, зная, что никто уже не будет следить за ними внимательным, чуть обиженным и тоже – ревнивым — взором!

* 6 *

Вспыльчивая, но легко отходившая от обид, дочь не знала еще, что обожаемую маму Марину просто нельзя спасти от безмерности ее чувств и от безмерности восприятия Мира!

Тонкое чутье девочки подсказывало ей только, что порывистая, стремительная, часто уходящая вглубь себя, не признающая ни в чем и ни в ком » облегченно — глупого » золотоволосая ее, зеленоглазая, «фея строчек и букв» «Ма – ми» способна увлекаться беспрестанно, любить – многих, в любви на первое место неизменно ставя – Душу, все грани ее, очерк ее крыльев, иногда едва — едва заметный. Жаром своей собственной безмерной поэтической Души стремилась Марина дочертить контур этих крыльев, сделать его более ясным, и не ее вина, что крылья любимых душ не желали впитывать ее жар, поднимающий их ввысь, и часто опадали, так и не раскрывшись полностью! Тогда Марина отчаянно страдала от разочарований и еще глубже уходила в себя, писала ночами строки, в которых маленькой Але еще не все было понятно:

Безумье — и благоразумье,

Позор — и честь,

Все, что наводит на раздумье,

Все слишком есть —

Во мне. — Все каторжные страсти

Слились в одну! —

Так в волосах моих — все масти

Ведут войну!

Я знаю весь любовный шепот,

— Ах, наизусть! —

— Мой двадцатидвухлетний опыт —

Сплошная грусть!..

Не было понятно все до конца в «необыкновенной Марине» и мужу, обожаемому «Сереженьке».

Ее страстное поглощение дружбой с невесть откуда возникшей на ее пути Софией Парнок, ее болезненное чувство нежности к умиравшему от туберкулеза в Москве его собственному старшему брату, Петру Яковлевичу, (Марина ухаживала за ним, не отходя, до самой его кончины, и тоже посвятила ему цикл стихов. – автор.) повергало Сергея Эфрона , вообще — то никогда не выплескивающего своих эмоций наружу, романтичного, немного нерешительного, но страстно – ревнивого и болезненно страдающего от вечно кажущегося ему недостатка внимания со стороны семьи (тоже, вероятно, — комплекс раннего сиротства – автор.) в полное отчаянье, и толкало к решительным, не совсем обдуманным шагам. Едва закончив первый курс университета, он подал прошение о приеме добровольцем в армию, и был призван на фронт, сначала в качестве с санитара в лазарете, а потом — и слушателя школы прапорщиков……

Марину все это погрузило в неописуемую тревогу и ужас, она с трепетом ждала каждой весточки с фронта, внушая себе мысли одну за одной хуже : он будет убит, ранен, в тяжелых условиях у него возобновится чахотка! Сергей отлично знал, что плохие вести о нем будут гибельны для Марины, но — мальчишеское упрямство, обида, гнев, гордыня, жажда подвига, взяли окончательный вверх в натуре «вечного версальца и пажа». Действительно, не так ли доказывают неверным дамам в старинных романах пылкие рыцари свою правоту?

Но что было делать? Сама человек «внушенного сердцем и совестью долга», Марина отговаривать мужа ни от чего не могла, не считала – возможным, хотя и умоляла знакомых (например, В. В. Розанова и декана Московского университета, знакомца покойного отца.) предпринять шаги по оставлению Сергея при кафедре университета. Без всякого, разумеется, успеха.

Записанный в петергофскую юнкерскую школу и выпущенный из нее прапорщиком, Сергей Яковлевич уже в разгар военных действий попал на фронт. Как воспоминание о той огневой поре его личной биографии, а вместе с нею и – биографии всей семьи, остались сдержанно – сухие строки самой Марины Цветаевой из письма.. Лаврентию Берии в октябре 1939 года, письма, поражающего своим полным отчаянием понятия безнадежности Судьбы и наивностью отчаяния Надежды, вопреки всему очевидному и не очевидному – аресту дочери и мужа, допросам, стоянием в бесконечных очередях на Кузнецком с мешочками тюремных передач!

Вот эти строки – биография Любимого, написанная самой пристрастной и самой хладнокровной, самой любящей – ибо Любимый — отвержен и отчаян, оторван от всего! – рукой:

» В Октябре 1917 – ого он, (то есть – С. Я. Эфрон — автор.) только что выпущенный из школы прапорщиков, сражается в Москве, в рядах белых, и тут же едет в Новочеркасск, куда прибывает одним из первых двухсот человек.

За все Добровольчество ( 1917 г. – 1920 г). – непрерывно в строю, никогда в штабе. Дважды ранен. Все это, думаю, известно из его предыдущих анкет, а вот что, может быть, не известно: он не только не расстрелял ни одного пленного, а спасал от расстрела всех, кого мог,- забирал в свою пулеметную команду.. В Добровольчестве он видел спасение России и правду..»

Пока Эфрон сражался за трагические призраки России и правды, они обе – Аля и Марина – две любящие его без меры! — писали своему Добровольцу в неведомое куда то, вовсе не надеясь, что письма дойдут, и словно вторя друг другу – детская и взрослая Души , — как Сестры….

Аля:

» Милый папа! Я так медленно пишу, что прошу дописать Марину. Мне приятно писать Вам. Часто я ищу Вас глазами по комнате, ища Ваше живое лицо, но мне попадаются только Ваши карточки, но и они иногда оживляются, потому что я так внимательно смотрю. Мне все кажется, из темного угла, где шарманка, выйдете Вы с Вашим приятным, тонким лицом.. Милый папа, я буду Вас бесконечно долго вспоминать. Целая бездна памяти надо мной. Я очень люблю слово» бездна», мне кажется, что люди, которые живут над бездной и не погибают в буре.. И теперь я уже без страха. И, опираясь на мамину руку, я буду жить. Целую Вас от всей моей души и груди. Аля.» (27 ноября 1918 года. Москва.)

Марина:

» Я написала Ваше имя и долго молчала. Лучше всего было бы закрыть глаза и думать о Вас, но я – трезва! – Вы этого не узнаете, а я хочу, чтоб Вы знали. – (Знаю, что Вы знаете!). Сегодня днем – легкий, легкий снег – подходя к своему дому, я остановилась и подняла голову. И подняв голову, ясно поняла, что подымаю ее навстречу Вам.. «

Это – одно из последних писем. Потом был долгий обрыв незнания. Молчания. Звенящая пропасть тишины.

Они обе тогда не смогли, просто не посмели написать ему о своем страшном бытовании в Москве, в полуразрушенном, опустевшем, холодном доме в Борисоглебском.

В нем не работали водопровод, отопление, часто гасло электричество, почти не было еды. Но так жили тогда все. И ничему не удивлялись. Разве, после всего, что было , такая – не жизнь – могла как то удивить?!

* 7 *

Не написали Аля и Марина своему » отважному версальцу» и о смерти маленькой сестры и дочери Ирины, родившейся в апреле 1917, уже после страшной, окончательной разлуки с Сережей, (* Семья весьма недолгое время, раннюю осень 1916 – ого, провела вместе в Александрове под Москвой, у сестры Марины, Анастасии, и в Феодосии, в Крыму, у Макса Волошина. Потом, по настоянию мужа, уже беременною, Марина возвратилась вместе с Алей в Москву. Ирина, вторая дочь, родилась 3 апреля 1917 года. Сохранились четыре записки Марины для Али из московского родильного приюта – автор.) и умершей в Москве в феврале 1920 года, от голодной слабости.

Марина оставила все это на «потом», для загаданной страстно ею — встречи! И для своей книги :»Земные приметы. Чердачное».

Для осмысления того страшного опыта,»небытия», который они с Алей вдвоем, в избытке, получили. Для его — не забвения.

Алины детские записи Марина вообще планировала включить в качестве второго тома в издание своих горчайших «Земных примет.» Чердачного». Тогда — не сбылось. Я читаю сейчас несколько страниц из нее, составляющей, как бы в едином ключе — и дневник, и страстное, ошеломляющее обнаженностью правды, свидетельство о времени, в котором они, две одинокие «птицы – странницы , бесприютные» жили, любили, надеялись и пытались еще творить:

«Пишу на своем чердаке,- кажется, 10 ноября, с тех пор, как все живут по – новому, не знаю чисел…

Живу с Алей и Ириной (Але – шесть лет, Ирине – два года 7 месяцев), в Борисоглебском переулке, против двух деревьев, в чердачной комнате, бывшей Сережиной. Муки нет, хлеба нет, под письменным столом фунтов 12 картофеля, остаток от пуда!

Мой день: встаю – верхнее окно еле сереет – холод – пыль от пилы, ведра, кувшины, тряпки – везде детские платья и рубашки. Пилю. Топлю. Мою в ледяной воде картошку, которую варю в самоваре. Долго варила в нем похлебку, но однажды засорила пшеном так, что потом месяцами приходилось брать воду сверху, снимая крышку ложкой, самовар старинный, кран витой, ни гвоздю, ни шпильке не поддавался, наконец, кто – то из нас как то – выдул! Самовар ставлю горячими углями, которые выдуваю тут же, из печки. Хожу и сплю в одном и том же, коричневом, однажды безумно – севшем, бумазейном платье, шитом еще весной 17 – го за глаза в Александрове. Все прожженно от падающих углей и папирос. Потом уборка…

Угли, мука от пилы, лужи (от мокрого белья и пеленок, вероятно, ведь Ирина еще мала!) — автор. И упорное желание, чтобы пол был чистым. За водой к Гольдманам (*соседи снизу), с черного хода. Прихожу — счастливая: целое ведро воды и жестянка! ( «И ведро и жестянка — чужие, мое все украдено», — пишет Марина. А что уцелело — выменяно на продукты, добавлю я от себя. – автор.) Потом стирка, мытье посуды, поход за даровыми обедами.

Не записала самого главного – веселья, остроты мысли, взрывов радости при малейшей удаче, страстной нацеленности всего существа – все стены исчерканы строчками стихов и NB – для дневника и книги (не было насущного – бумаги!), не записала путешествий по ночам в страшный ледяной низ, — в бывшую Алину детскую – за какой – нибудь книгой, которую вдруг безумно захотелось…Не записала своей вечной, одной и той же – теми же словами! – молитвы перед сном.

Но жизнь души – Алиной и моей – вырастает из моих стихов – пьес — ее тетрадок. Я хотела записать только день! (Марина Цветаева «Чердачное». Отрывки. 1917 – 1920гг.)

В этих днях и вечерах, «счастливых иногда – хлебом» — рождались стихи и пьесы Марины и такие вот, поражающие удивительные по силе чувства и внутренней жизни Души! — ее разговоры с шестилетней Алей:

«….Я рассказываю:

— Понимаешь, такая старая, старинная, совсем не смешная. Иссохший цветок – роза! Огненные глаза, гордая посадка головы, бывшая и жестокая красавица. И все осталось – только вот – вот рассыплется.. Розовое платье, пышное и страшное, потому что ей семьдесят лет, розовый парадный чепец, крохотные туфельки.. И вот, под удар полночи – явление жениха ее внучки. Он немножко опоздал. Он элегантен, галантен, строен, — камзол, шпага..

Аля, перебивая:

— О, Марина! – Смерть или Казанова!

(Последнего знает по моим пьесам «Приключение» и «Феникс»)…

Объясняю ей понятие и воплощение:

-Любовь – понятие, Амур – воплощение. Понятие – общее, круглое, воплощение – острие, вверх! Все в одной точке, понимаешь?

— О, Марина, я поняла!

-Тогда скажи мне пример.

— Я боюсь, что будет неверно.

— Ничего, говори, если будет неверно, скажу.

— Музыка – понятие, голос – воплощение. (Пауза) Доблесть – понятие , подвиг – воплощение. – Марина, как странно! Подвиг понятие, герой – воплощение.

Они обе думали об одном и том же.. Не называя имен, не говоря, внутри, душою. Вспоминая. И молясь.

Алина, счастливо записанная Цветаевой, молитва была такая:

» Спаси, Господи, и помилуй; Марину, Сережу, Ирину, Любу ( последняя няня или прислуга? – автор.), Асю, Андрюшу (сестра М. И. Цветаевой и ее сын, оставшиеся в Крыму — автор), офицеров и не – офицеров, русских и не – русских, французских и не — французских, раненных и не — раненных, здоровых и не – здоровых, всех знакомых и не – знакомых».

Но чистая детская молитва все же не спасла младшую сестренку Али. Дети почти все время голодали. Аля, в придачу ко всему, начала безнадежно хворать – приступы лихорадки ее почти не оставляли. Чтобы как то уберечь трехлетнюю малышку от постоянного недоедания, Марина, по торопливо – небрежному совету знакомых, в ноябре 1918 года, отвезла Ирину в Кунцевский сад — приют для детей – сирот, где давали горячую баланду — суп раз в день – так называемое «питание»! Приют этот считался тогда образцовым и снабжался продуктами американской «Армии спасения». Но, вероятно, они разворовывались, увы…

Безнадежная, отчаянная соломинка: вороватый приют — попытка спасти ребенка, частицу любимого ею Сережи.

Марина описала тот день, когда они прощались с Ириной. Немногими, скупыми словами. Их старательно обходят вниманием почти все именитые «цветаеведы». Еще бы. Ведь этот маленький карандашный абзац в дневнике рушит их стройные теории о «нелюбви» Марины к младшей дочери , о не памяти о ней:

«14 ноября в 11 часов вечера, — в мракобесной, тусклой, кипящей кастрюлями и тряпками столовой, на полу в тигровой шубе, осыпая слезами собачий воротник, – прощаюсь с Ириной.

Ирина, удивленно улыбаясь на слезы, играет завитком моих волос. Аля рядом, как статуя воплощенного — восторженного горя.

Потом поездка на санках. Я запряжена, Аля толкает сзади. Бубенцы звенят – боюсь автомобиля.

Аля говорит: — «

— Марина! Мне кажется, что небо кружится. Я боюсь звезд!»

* 8 *

«Я боюсь звезд!» – на всю жизнь осталось в душе Али, пусть и подсознательно, это горестное ощущение – воспоминание безнадежной поездки в Кунцево и боязнь черноты ночи. Чернота никогда, за всю ее жизнь, не сулила ничего хорошего. Такою же, звездною, черною ночью, 27 августа 1939 года придут с обыском на дачу в Болшево.

И уже на рассвете Алю увезут на Лубянку. Но это будет позже. А сейчас – ноябрь 1918 года*. (*Кстати, по некоторым документам и книгам, обе девочки были временно помещены Мариной в Кунцево, но Алю она вскоре забрала из – за болезни. Найденная мною дневниковая запись противоречит общепринятым фактам, но, разумеется, не меняет сути Судьбы и обстоятельств. – автор.)

Через несколько недель после тягостного расставания с сестрой, Аля окончательно слегла. Малярийная лихорадка, плавно перешедшая в тиф, тогда едва не лишила ее жизни. Марина ни отходила от нее ни на шаг почти два с лишним месяца, а, опомнившись, едва Але стало немного легче, бросилась в Кунцево, к Ирине. Но ее встретили там равнодушными словами, что «Ирина Эфрон скончалась от слабости несколько дней тому назад»….

После смерти Ирины многие легковесно обвиняли Марину Цветаеву в том, что она была беспечно – жестока к малышке, не занималась ею, и даже – била! В последнее, зная душу Марины и ее отношение к детям – чужим, своим, трепетное и внимательное, строго – заботливое, — тому пример: переписка с Ариадной Берг и Алиными друзьями, Ириной Лебедевой, Ниной Гордон, и другими, — поверить – невозможно! Верится больше — и сразу — в другое. В горечь безысходного одиночества матери двоих маленьких и очень больных девочек в ледяной пустыне привычных уже всем смертей, голода, безразличия.

Безразличия из инстинкта самосохранения. Он ведь обостряется в пограничных ситуациях, как известно. Марина старалась не судить людей.

Аля (дочь Ариадна Сергеевна Эфрон). Цветаева без глянца

Аля

(дочь Ариадна Сергеевна Эфрон)

Марина Ивановна Цветаева:

Аля — Ариадна Эфрон — родилась 5-го сентября 1912 г. в половину шестого утра, под звон колоколов.

Девочка! — Царица бала,

Или схимница, — Бог весть!

— Сколько времени? — Светало.

Кто-то мне ответил: — Шесть.

Чтобы тихая в печали,

Чтобы нежная росла, —

Девочку мою встречали

Ранние колокола.

Я назвала ее Ариадной, вопреки Сереже, который любит русские имена, папе, который любит имена простые («Ну, Катя, ну, Маша, — это я понимаю! А зачем Ариадна?»), друзьям, которые находят, что это «салонно».

Семи лет от роду я написала драму, где героиню звали Антрилией.

— От Антрилии до Ариадны, —

Назвала от романтизма и высокомерия, которые руководят всей моей жизнью.

— Ариадна. — Ведь это ответственно! —

— Именно потому [6; 556–557].

Мария Ивановна Кузнецова:

Аля была умным ребенком, и мне всегда казалось, что она с самого раннего детства чувствовала разницу между Мариной и остальными, кого она знала. Детским чутьем она рано учуяла жизненный масштаб Марины и цену ей. Поэтому в отношении к матери у нее было обожание [1; 65]

Константин Дмитриевич Бальмонт (1867–1942), поэт, критик, эссеист, переводчик. Подружился с Цветаевой в 1920-е гг. в Москве, дружеские отношения поэтов сохранялись и после эмиграции из России:

Марина живет одна с своей семилетней девочкой Алей, которая видит ангелов, пишет мне письма, самые красивые из девических писем, какие я только получал когда-либо в жизни, и пишет стихи совершенно изумительные. Припоминаю сейчас одно, которое могло бы быть отмечено среди лучших японских троестрочий:

Корни сплелись,

Ветви сплелись.

Лес любви.

<…> Я возвращаюсь домой, Аля идет со мною. «Я хочу навестить Миррочку» (Мирра — дочь К. Д. Бальмонта. — Сост.). Метель стихла. В потеплевшем и успокоенном воздухе медленно падают и крутятся пушистые белые хлопья и целым дождем, но не влажным, отдельные звездочки снежинок. Снежинки вьются и падают на ресницы. Але трудно смотреть.

Ее маленькая ручка в моей руке. Она улыбается. Вдруг она поднимает мою руку к своему лицу и прижимает ее к своим губам.

— Каждый раз, когда я вас вижу, — говорит она вполголоса, — я вижу высокого принца.

— Аля, — отвечаю я, — хотите выйти за меня замуж?

— Этого не может быть, — говорит она.

— Почему?

— Я слишком маленькая.

— А когда вырастете?

— Этого не может быть, — настаивает она загадочно.

— Но почему же?

Она не хочет говорить.

— Потому что я буду тогда слишком старый?

Аля смотрит застенчиво и лукаво.

— Нет, вы, пожалуй, тогда не захотите. Мы улыбаемся друг другу очень доверчиво и ласково. Снежинки совсем опушили нас, и дома кругом стали красивые и сказочные.

— И потом, — добавляет Аля с большой серьезностью, — вы слишком мало меня знаете. Вы не знаете, какая я в домашнем быту [1; 93, 94].

Борис Константинович Зайцев (1881–1972), писатель, переводчик, мемуарист:

Как дочь поэтессы и девочка вообще даровитая, Аля вначале и вела себя поэтессой: видела необыкновенные сны, сочиняла стихи («Под цыганской звездою любви», — ей было лет семь, она отлично подражала Марине).

Сидя утром в столовой за кофе с моей матерью, она рассказывала, что во сне видела три пересекающихся солнца, над ними ангелов, они сыпали золотые цветы, а внизу шла Марина в короне с изумрудами.

— Нет, знаешь, у нас дети таких поэтических снов не видят. Или ты каши слишком много на ночь съела, или просто выдумываешь.

На другой день, за этим же кофе, Аля рассказывала новый сон. Но теперь это был просто Климка, вез навоз в двуколке.

— Вот это другое дело [1; 84].

Сергей Яковлевич Эфрон. Из письма Е. Я. Эфрон. Вшеноры, 21 июля 1925 г.:

Аля — девочка с золотым сердцем. Она самоотверженно привязана к М<арине> и ко мне. Готова ото всего отказаться, от самых дорогих ей вещей, чтобы доставить нам радость, подарить что-нибудь. Прекрасно пишет (совсем необычайно), я бы сказал, что это ее призвание, если бы ее больше тянуло к тетради. Страстно любит читать. Книги проглатывает и запоминает до мелочей. Рисует так, что знакомые и друзья только рты разевают, открывая ее альбомы. Но здесь то же что и в писании. Страстной воли, страстного тяготения к карандашу нет. Вообще в ней с некоторых пор (с самого приезда из России) — полное отсутствие воли, даже самой раздетской. Если ей нужно выучить несколько французских слов, то она может просидеть с ними с самого утра до вечера. Она рассеивается от малейшего пустяка и волевым образом сосредоточиться не умеет. Внимание ее пассивно. От книги она не будет отрываться целыми днями, но именно потому, что книга ее берет, а не она книгу. Какое-то медиумическое состояние. Это отразилось и на ее внешности.

Она очень полна и это портит ее. Но ей трудно живется. Она много помогает по хозяйству, убирает комнаты, ходит в лавочку, чистит картофель и зелень, моет посуду, нянчит мальчика и т. д., и т. д. Тяжесть быта навалилась на нее в том возрасте, когда нужно бы ребенка освобождать от него [13; 317–318].

Марина Ивановна Цветаева. Из письма Р. Н. Ломоносовой. Париж, Медон, 12 сентября 1929 г.:

Аля (Ариадна), дитя моего детства, скоро 16 лет, чудная девочка, не Wunder-Kind, a wunder-bares Kind[28], проделавшая со мной всю Советскую (1917 г. -1922 г.) эпопею. У меня есть ее 5-летние (собственноручные) записи, рисунки и стихи того времени (6-летние стихи в моей книжке «Психея», — «Стихи дочери», которые многие считают за мои, хотя совсем не похожи). Сейчас выше меня, красивая, тип скорее германский — из Kinder-Walhalla[29].—Два дара: слово и карандаш (пока не кисть), училась этой зимой (в первый раз в жизни) у Натальи Гончаровой, т. е. та ей давала быть. — И похожа на меня и не-похожа. Похожа страстью к слову, жизнью в нем (о, не влияние! рождение), непохожа — гармоничностью, даже идилличностью всего существа (о, не от возраста! помню свои шестнадцать) [9; 314–315].

Галина Семеновна Родионова:

Алечка в трудные зимы в Париже, когда не мог работать больной отец, вязала на продажу шарфы, шапочки, варежки и тем помогала кое-как сводить концы с концами более чем скромного бюджета. А Аля была прелестной девушкой, сверкающая свежестью, вся какая-то чистая, как новая куколка, и очень естественная. Она отличалась от своих сверстниц тем, что не гримировалась, носила простое светлое платье с очень короткими рукавами. Белые красивые девичьи руки. Ходила в Фавьере босиком. Это босоножье очень ей шло: такая вот сказочная, светлая «принцесса-босоножка», она и по лесу пыталась ходить босиком, и по каменистым тропам [1; 422].

Марк Львович Слоним:

Когда Аля была маленькой девочкой и писала стихи, МИ была в восторге и гордилась необыкновенной дочерью: похожа на мать. Но с годами черты вундеркинда стерлись, и Аля выросла совершенно нормальной девочкой. «Она просто умная», — говорила МИ с явным сожалением. От матери она унаследовала упорство, несомненное чувство поэзии и вспышки иронического юмора, некоторую замкнутость и несколько жесткий и ревнивый характер. Я помню Алю, когда в 1931 году ей исполнилось восемнадцать лет. Это была взрослая девушка, далеко не избалованная жизнью. Знакомые МИ на нее обращали мало внимания — и это ее раздражало. Она помогала матери, чем могла, но без большой охоты, втайне ее очень любила — несмотря на постоянные ссоры и стычки. Она — естественно — хотела быть самостоятельной, идти своей дорогой — авторитет МИ давил ее, устремления и интересы МИ не совпадали с ее собственными, гармонии в их отношениях не было. Под влиянием Сергея Яковлевича, все более и более тяготевшего к Советскому Союзу, Аля уже с 1933 года стала помышлять о возвращении на родину, и из-за этого возникали новые размолвки с матерью [1; 341].

Марина Ивановна Цветаева. Из письма В. Н. Буниной. Кламар, 28 апреля 1934 г.:

Аля окончательно отлепилась от дома, с увлечением выполняет в чужом доме куда более трудную, чем в своем, берущую все время, весь день, тогда как дома у нее оставалось добрые? на себя. Причем работает отлично, а дома разводила гомерическое свинство, к<отор>ое, разбирая, обнаруживаю постепенно: комья вещей под всякими кроватями, в узлах, чистое с грязным, как у подпольных жителей, не буду описывать — тошнит.

Достаточно сказать Вам, что три дня сряду жгу в плите, порезал на куски, ее куртки, юбки, береты, равно как всякие принадлежности С. Я., вроде пражских, иждивенских еще, штанов и жилетов, заживо сожранных молью — нафталина они оба не признают, издеваются надо мной, все пихают в сундуки нечищенное и непереложенное, и, в итоге — залежи молиных червей, живые гнезда — и сквозные вещи, которые только и можно, что мгновенно сжечь. Вода кипит — надо стирать, а сушить негде: одно кухонное окно. В перерыве бегаю за Муром и вожу его гулять — и сама дышу, с содроганием думая об очередном «угле», из которого: одна нога примуса, одинокая эспадрилья (где пара?), комок Алиных вылезших волос, к<отор>ые хранит!!! неописуемого вида ее «белье» и пять бумажных мешков с бутербродами, к<отор>ые ей давала с собой на 4 ч. — зеленое масло, зеленое мясо, зеленый хлеб (все это она потихоньку выкидывала, предпочитая, очевидно, «круассан» в кафе, — меня легко обмануть!). Понимаете, Вера, из всех углов, со всех полок, из-за всех шкафов, из-под всех столов — такое. Неизбывное.

И какое ужасное действие на Мура я в вечной грязи, вечно со щеткой и с совком, в вечной спешке, в вечных узлах, и углах, и углях—живая помойка! И с соответствующими «чертями» — «А, черт! еще это! а ччче-ерт!», ибо смириться не могу, ибо все это — не во имя высшего, а во имя низшего, чужой грязи и лени.

Мур — Людовиков Святых и — Филиппов — я — из угла, из лужи — свое. Прискорбный дуэт, несмолкаемый [9; 270].

Марина Ивановна Цветаева. Из письма В. Н. Буниной. Париж, Ване, 22 ноября 1934 г.:

Если все мои письма — между нами, то это — совсем между нами, потому что это — мое фиаско, а я не хочу, чтобы меня жалели. Судить будут — все равно. Отношения мои с Алей, как Вы уже знаете, последние годы верно и прочно портились. Ее линия была — бессловесное действие. Всё наперекор и все молча. (Были и слова, и страшно-дерзкие, но тогда тихим был — тон. Но — мелкие слова, ни одного решительного.)

Отец ее во всем поддерживал, всегда была права — она, и виновата — я, даже когда она, наступив в кошелку с кошачьим песком и, естественно, рассыпав, две недели подряд — так и не подмела, топча этот песок ежеминутно, ибо был у выходной двери. Песок-песчинка, всё было так.

Летом она была на море, у нем<ецких> евреев, и, вернувшись, дней десять вела себя прилично — по инерции. А потом впала в настоящую себя: лень, дерзость, отлынивание от всех работ и непрерывное беганье по знакомым: убеганье от чего бы то ни было серьезного: от собственного рисованья (были заказы мод), как от стирки собственной рубашки. Когда она, после лета, вернулась, я предложила ей год или два свободы, не-службы, чтобы окончить свою школу живописи (училась три года и неожиданно ушла служить к Пшронскому, где дослужилась до постоянных обмороков от малокровия и скелетистой худобы: наследственность у нее отцовская), итак, предложила ей кончить школу (где была лучшей ученицей и училась бесплатно) и получить аттестат. — Да, да, отлично, непременно позвоню… (Варианты: пойду, напишу…) Прошло 7 недель, — не пошла, не позвонила, не написала. Каждый вечер уходила — то в гости, то в кинемат<ограф>, то — гадать, то на какой-то диспут, все равно куда, лишь бы — и возвращалась в час. Утром не встает, днем ходит сонная и злая, непрерывно дерзя. Наконец, я: — Аля, либо школа, либо место, ибо так — нельзя: работаем все, работают — все, а так — бессовестно.

Третьего дня возвращается после свидания с какими-то новыми людьми, ей что-то обещавшими. Проходит в свою комнату, садится писать письмо. Я — ей: — Ну, как? Есть надежда на заработок? Она, из другой комнаты — Да, нужны будут картинки и, иногда, статейки. 500 фр. в месяц. Но для этого мне придется снять комнату в городе.

Я, проглотив, но, по инерции (деловой и материнской) продолжая: — Но на 500 фр. ты не проживешь. Комната в П<ариже> — не меньше 200 фр., остается 300 — на всё: еду, езду, стирку, обувь, — и т. д. Зачем же тебе комната, раз работа как раз на дому? Ведь — только отвозить. — Нет, у меня будет занят весь день, и, вообще, дома всегда есть работа (NB! если бы Вы видели запущенность нашего! т. е. степень моей нетребовательности), а это меня будет… отвлекать. Вера, ни слова, ни мысли обо мне, ни оборота. «Снять комнату». Точка.

Она никогда не жила одна, — в прошлом году служила, но жила дома, летом была в семье. Она отлично понимает, что это не переезд в комнату, а уход из дому — навсегда: из «комнат» — не возвращаются. И хоть бы слово: — Я хочу попробовать самостоятельную жизнь. Или: — Как вы мне советуете, брать мне это место? (Места, по-моему, никакого, но даже если бы…) Но — ничего. Стена заведомого решения. Вера, она любила меня лет до четырнадцати — до ужаса. Я боялась этой любви, ВИДЯ, что умру — умрет. Она жила только мною. И после этого: всего ее раннего детства и моей такой же молодости, всего совместного ужаса Сов<етской> России, всей чудной Чехии вместе, всего Муриного детства: медонского сновиденного парка, блаженных лет (лето) на море, да всего нашего бедного медонско-кламарского леса, после всей совместной нищеты в ее — прелести (грошовых подарков, жалких и чудных елок, удачных рынков и т. д.) — без оборота.

Очень повредила мне (справедливей было бы сказать: ей) Ширинская, неуловимо и непрерывно восстанавливавшая ее против моего «тиранства», наводнявшая уши и душу сплетнями и пересудами, знакомившая с кем-попало, втягивавшая в «партию» Ширинского — ей Аля была нужна как украшение, а м. б. немножко и как моя дочь — льстившая ей из всех сил, всё одобрявшая (система!) и так мечтавшая ее выкрасить в рыжий цвет. С Ш<ирин>ской я, почуяв, даже просто увидев на Але, раззнакомилась с полгода назад, несмотря на все ее попытки удержать. (Ей все нужны!) Но Аля продолжала бывать и пропадать. Еще — служба у Гавронского и дружба с полоумной его ассистенткой, бывшей (по мужу) Волконской, глупой и истерической институткой, влюбившейся в Алю институтской любовью, — с ревностью, слезами, телеграммами, совместными гаданьями, и т. д. (Ей 36 лет, Але — только что — 21.) А еще — ПАРИЖ: улица, берет на бок, комплименты в метро, роковые женщины в фильмах, Lu et Vu[30] с прославлением всего советского, т. е. «свободного»…

Вера, поймите меня: если бы роман, любовь, но — никакой любви, ей просто хочется весело проводить время: новых знакомств, кинематографов, кафе, — Париж на свободе. Не сомневаюсь (этой заботы у меня нет), что она отлично устроится: она всем—без исключения — нравится, очень одарена во всех отношениях: живопись, писание, рукоделие, всё умеет — и скоро, конечно, будет зарабатывать и тысячу. Но здоровье свое — загубит, а может быть — и душу.

Теперь — судите.

Я в ее жизнь больше не вмешиваюсь. Раз — без оборота, то и я без оборота. (Не только внешне, но внутри.) Ведь обычными лекарствами необычный случай — не лечат. Наш с ней случай был необычный и м. б. даже — единственный. (У меня есть ее тетради.)

Да и мое материнство к ней — необычайный случай. И, всё-таки, я сама. Не берите эту необычайность как похвалу, о чуде ведь и народ говорит: Я — чудо; ни добро, ни худо.

Ведь если мне скажут: — так — все, и так — всегда, это мне ничего не объяснит, ибо два семилетия (это — серьезнее, чем «пятилетки») было не как все и не как всегда. Случай — из ряду вон, а кончается как все. В этом—тайна. И — «как все» — дурное большинство, ибо есть хорошее, и в хорошем — так не поступают. Какая жесткость! Сменить комнату, все сводить к перевозу вещей. Я, Вера, всю жизнь слыла жесткой, а не ушла же я от них— всю жизнь, хотя, иногда, КАК хотелось! Другой жизни, себя, свободы, себя во весь рост, себя на воле, просто — блаженного утра без всяких обязательств. 1924 г., нет, вру — 1923 г.! Безумная любовь, самая сильная за всю жизнь — зовет, рвусь, но, конечно, остаюсь: ибо — С. — и Аля, они, семья, — как без меня?! — «Не могу быть счастливой на чужих костях» — это было мое последнее слово. Вера, я не жалею. Это была — я. Я иначе — просто не могла. (Того любила — безумно.) Я 14 лет, читая Анну Каренину, заведомо знала, что никогда не брошу «Сережу». Любить Вронского и остаться с «Сережей». Ибо не-любить — нельзя, и я это тоже знала, особенно о себе. Но семья в моей жизни была такая заведомость, что просто и на весы никогда не ложилась. А взять Алю и жить с другим — в этом, для меня, было такое безобразие, что я бы руки не подала тому, кто бы мне это предложил.

Я это Вам рассказываю к тому, чтобы Вы видели, как эта Аля мне дорого далась <…> [9; 277–279].

Марина Ивановна Цветаева. Из письма В. Н. Буниной. Париж, Ване, 11 февраля 193г.:

Я сейчас внешне закрепощена и душевно раскрепощена: ушла — Аля, и с нею относительная (последние два года — насильственная!) помощь, но зато и вся нестерпимость постоянного сопротивления и издевательства. После нее я — вот уже 10 дней — все еще выношу полные углы и узлы тайной грязи, всё, годами скрытое от моих доверчивых я близоруких глаз. Были места в кухне, не подметенные ни разу. Пуды паутины (надела очки!) — и всё такое. Это было — жесточайшее и сокровенно-откровеннейшее наплевание на дом. Сор просто заметался (месяцами!) под кровать, тряпки гнили, и т. д. — Ох! — Ушла «на волю», играть в какой-то «студии», живет попеременно то у одних, то у других, — кому повяжет, кому подметет (это для меня возмутительней всего, после такого дома!) — всех очарует… Ибо совершенно кругла, — ни угла. <…>

Ушла внезапно. Утром я попросила сходить Муру за лекарством — был день моего чтения о Блоке и я еще ни разу не перечла рукописи — она сопротивлялась: —Да, да… И через 10 мин<ут> опять: — Да, да… Вижу — сидит штопает чулки, потом читает газету, просто — не идет. — «Да, да… Вот когда то-то и то-то сделаю — пойду…»

Дальше — больше. Когда я ей сказала, что так измываться надо мной в день моего выступления — позор, — «Вы и так уж опозорены». — Что? — «Дальше некуда. Вы только послушайте, что о Вас говорят».

Но было — куда, ибо 10 раз предупредив, чтобы прекратила — иначе дам пощечину — на 11 раз: на фразу: «Вашу лживость все знают» — дала. — «Не в порядке взрослой дочери, а в порядке всякого, кто бы мне это сказал — вплоть до Президента Республики». (В чем — клянусь.)

Тогда С. Я., взбешенный (НА МЕНЯ) сказал ей, чтобы она ни минуты больше не оставалась, и дал ей денег на расходы.

Несколько раз приходила за вещами. Книг не взяла— ни одной. — Дышу. — Этот уход — навсегда. Жить с ней уже не буду никогда. Терпела до крайности. Но, Вера, я не бальмонтова Елена[31], которой дочь буквально (а м. б. и физически!) плюет на голову. Я, в конце концов — трезва: ЗА ЧТО?

Моя дочь — первый человек, который меня ПРЕЗИРАЛ. И, наверное — последний. Разве что — ее дети. Родство для меня — ничто. Т. е. внутри — ничто. Терпя годы, я внутри не стерпела и не простила — ничего [1; 284–285].

Марина Ивановна Цветаева. Из письма Л. П. Берии. Голицыне, 23 декабря 1939 г.:

Дочь моя, Ариадна Сергеевна Эфрон, первая из всех нас уехала в Советский Союз, а именно 15 марта 1937 г. До этого год была в Союзе Возвращения на Родину. Она очень талантливая художница и журналистка. И — абсолютно лояльный человек. В Москве она работала во французском журнале «Ревю де Моску» (Страстной бульвар, д<ом> 11) — ее работой были очень довольны. Писала (литературное) и иллюстрировала, отлично перевела стихами поэму Маяковского. В Советском Союзе себя чувствовала очень счастливой и никогда ни на какие бытовые трудности не жаловалась [9; 663].

Марк Львович Слоним:

В 1937-м Аля уехала в СССР, вскоре была арестована, провела около восемнадцати лет в лагерях и ссылке и только после смерти Сталина, кажется в 1955 году, получила возможность поселиться сперва в Тарусе, а затем и в Москве. Она отдала все свои силы на служение памяти матери, в этом видела свою миссию и долг. Она собрала архив рукописей МИ, много поработала и продолжает работать над опубликованием ее произведений, и делает это со страстью и ревнивым обожанием, как бы искупая прежние грехи [1; 342].

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Читать книгу целиком

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Ариадна Эфрон: как сложилась судьба дочери Марины Цветаевой

Дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона была разносторонне одаренным человеком, но ее талантам так и не суждено было раскрыться в полной мере – значительную часть своей жизни Ариадна Сергеевна Эфрон провела в сталинских лагерях и сибирской ссылке – по злой иронии судьбы, именно в Туруханском крае – в тех местах, где когда-то отбывал свой срок ссыльный Иосиф Джугашвили.

Как она сама о себе писала

В сборнике «Ариадна Эфрон. История жизни, история души» приводится автобиография дочери Марины Цветаевой, датированная 1963 годом. К тому времени она уже состояла в Союзе писателей СССР, много переводила – Гюго, Бодлера, Верлена, Готье. Автобиография А. Эфрон предельно кратка, период до 1921 года, момента выезда родителей заграницу, в ней не отражен (Ариадна Эфрон родилась в 1912 году в Москве, с 1921 по 1937 годы вместе с родителями жила в Чехословакии и Франции).

В советскую Россию (то бишь, уже в СССР) семья вернулась весной 1937 года. Двадцатипятилетняя Ариадна была уже состоявшейся творческой личностью, в Париже она окончила два училища, получила опыт художника-иллюстратора, сотрудничала как оформитель с французскими и русскоязычными журналами, переводила на французский язык, в том числе, и советских поэтов (в частности, Маяковского). По возвращении в СССР Ариадна Эфрон занималась журналистикой, переводами и иллюстрированием – до 1939 года, когда и ее, и отца Ариадны Сергея Эфрона арестовали, обвинив в антисоветской деятельности. Ариадне дали 8 лет за шпионаж, из которых она провела в лагерях 6 лет.

Письма как свидетельство эпохи

В трехтомнике «Ариадна Эфрон. История жизни, история души» сообщается, что в енисейском Желдорлаге (Красноярский край) узница ГУЛАГа была швеей-мотористкой, шила солдатские гимнастерки. Ада Федерольф, сидевшая вместе с Эфрон и оставившая воспоминания о пребывании дочери Цветаевой в лагере, вспоминала, что в 1943 году Ариадну, никогда не нарушавшую режима, внезапно перевели в штрафной лагерь – якобы она наотрез отказалась «стучать» на других заключенных.

Филолог Ирина Чайковская проанализировала письма Ариадны Эфрон, которые она писала в детстве, из лагеря и туруханской ссылки. Из этих писем видно, что дочь поэта Цветаевой повзрослела гораздо раньше своих сверстниц. Шестилетняя (!) девочка писала о своей маме как об «очень странной, … совсем не похожей на мать, … не любящей маленьких детей…». Восьмилетний ребенок анализировал выступление Блока эпитетами беспощадного литературного критика (от Ариадны в этих письменных впечатлениях доставалось и матери).

Письма Ариадны Эфрон, написанные «вне свободы», – это отдельные, самостоятельные литературные произведения. Все они были опубликованы только после ее смерти. Так случилось, что письменные ходатайства после ужесточения лагерной жизни этой узницы ГУЛАГа смогли облегчить ее участь – удалось передать на волю записку гражданскому мужу Ариадны, журналисту ТАСС Соломону Гуревичу, который добился ее перевода в мордовский лагерь в Потьме.

Гуревич был одним из близких Ариадны Эфрон («единственный муж», как она сама его называла) людей, поглощенных сталинским молохом – журналиста расстреляли в последний день 1951 года по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации. Ариадна узнала о его смерти только спустя 3 года. Впрочем, и о смерти своей матери, повесившейся в Елабуге, и о расстреле отца, о гибели на фронте брата – обо всем этом Ариадна Эфрон узнала много позже.

В мордовском инвалидном лагере, по воспоминаниям Ады Федерольф, Ариадна Эфрон «расписывала деревянные ложки».

В 1948 году Ариадну Эфрон освободили. Непродолжительное время она проработала преподавателем рязанского художественного училища. В этот период переписывалась с Борисом Пастернаком, к ней приезжал гражданский муж Соломон Гуревич. Но уже в феврале 1949 года Эфрон выслали в Туруханский край как неблагонадежную, «ранее осужденную». Как она сама писала в автобиографии, пришлось работать там художником-оформителем в поселковом доме культуры. Реабилитировали Ариадну Эфрон только в 1955 году.

«Ни кола, ни двора»

Так Ариадна Эфрон писала Борису Пастернаку, «дорогому Боре», после реабилитации, делясь планами о возвращении в Москву. Ей к тому времени исполнилось уже 47 лет, и у Ариадны Эфрон было больное сердце, она пережила неоднократные гипертонические кризы еще в молодости.

Ариадна Эфрон на протяжении 20 лет после освобождения из ссылки реабилитации занималась переводами, собирала и систематизировала литературное наследие своей матери (оно будет опубликовано только после смерти Ариадны Эфрон). Калужский городок Таруса, где когда-то проводили детство Марина и Анастасия Цветаевы, стал и для Эфрон любимым местом уединения для творчества. В тарусской больнице Ариадна Эфрон и умерла летом 1975 года на 63 году жизни – от обширного инфаркта.

что случилось с дочерью Марины Цветаевой — Рамблер/женский

Дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона была разносторонне одаренным человеком, но ее талантам так и не суждено было раскрыться в полной мере — значительную часть своей жизни Ариадна Сергеевна Эфрон провела в сталинских лагерях и сибирской ссылке — по злой иронии судьбы, именно в Туруханском крае — в тех местах, где когда-то отбывал свой срок ссыльный Иосиф Джугашвили.

Как она сама о себе писала

В сборнике «Ариадна Эфрон. История жизни, история души» приводится автобиография дочери Марины Цветаевой, датированная 1963 годом. К тому времени она уже состояла в Союзе писателей СССР, много переводила — Гюго, Бодлера, Верлена, Готье. Автобиография А. Эфрон предельно кратка, период до 1921 года, момента выезда родителей заграницу, в ней не отражен (Ариадна Эфрон родилась в 1912 году в Москве, с 1921 по 1937 годы вместе с родителями жила в Чехословакии и Франции).

В советскую Россию (то бишь, уже в СССР) семья вернулась весной 1937 года. Двадцатипятилетняя Ариадна была уже состоявшейся творческой личностью, в Париже она окончила два училища, получила опыт художника-иллюстратора, сотрудничала как оформитель с французскими и русскоязычными журналами, переводила на французский язык, в том числе, и советских поэтов (в частности, Маяковского). По возвращении в СССР Ариадна Эфрон занималась журналистикой, переводами и иллюстрированием — до 1939 года, когда и ее, и отца Ариадны Сергея Эфрона арестовали, обвинив в антисоветской деятельности. Ариадне дали 8 лет за шпионаж, из которых она провела в лагерях 6 лет.

Письма как свидетельство эпохи

В трехтомнике «Ариадна Эфрон. История жизни, история души» сообщается, что в енисейском Желдорлаге (Красноярский край) узница ГУЛАГа была швеей-мотористкой, шила солдатские гимнастерки. Ада Федерольф, сидевшая вместе с Эфрон и оставившая воспоминания о пребывании дочери Цветаевой в лагере, вспоминала, что в 1943 году Ариадну, никогда не нарушавшую режима, внезапно перевели в штрафной лагерь — якобы она наотрез отказалась «стучать» на других заключенных.

Филолог Ирина Чайковская проанализировала письма Ариадны Эфрон, которые она писала в детстве, из лагеря и туруханской ссылки. Из этих писем видно, что дочь поэта Цветаевой повзрослела гораздо раньше своих сверстниц. Шестилетняя (!) девочка писала о своей маме как об «очень странной, … совсем не похожей на мать, … не любящей маленьких детей…». Восьмилетний ребенок анализировал выступление Блока эпитетами беспощадного литературного критика (от Ариадны в этих письменных впечатлениях доставалось и матери).

Письма Ариадны Эфрон, написанные «вне свободы», — это отдельные, самостоятельные литературные произведения. Все они были опубликованы только после ее смерти. Так случилось, что письменные ходатайства после ужесточения лагерной жизни этой узницы ГУЛАГа смогли облегчить ее участь — удалось передать на волю записку гражданскому мужу Ариадны, журналисту ТАСС Соломону Гуревичу, который добился ее перевода в мордовский лагерь в Потьме.

Гуревич был одним из близких Ариадны Эфрон («единственный муж», как она сама его называла) людей, поглощенных сталинским молохом — журналиста расстреляли в последний день 1951 года по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации. Ариадна узнала о его смерти только спустя 3 года. Впрочем, и о смерти своей матери, повесившейся в Елабуге, и о расстреле отца, о гибели на фронте брата — обо всем этом Ариадна Эфрон узнала много позже.

В мордовском инвалидном лагере, по воспоминаниям Ады Федерольф, Ариадна Эфрон «расписывала деревянные ложки».

В 1948 году Ариадну Эфрон освободили. Непродолжительное время она проработала преподавателем рязанского художественного училища. В этот период переписывалась с Борисом Пастернаком, к ней приезжал гражданский муж Соломон Гуревич. Но уже в феврале 1949 года Эфрон выслали в Туруханский край как неблагонадежную, «ранее осужденную». Как она сама писала в автобиографии, пришлось работать там художником-оформителем в поселковом доме культуры. Реабилитировали Ариадну Эфрон только в 1955 году.

«Ни кола, ни двора»

Так Ариадна Эфрон писала Борису Пастернаку, «дорогому Боре», после реабилитации, делясь планами о возвращении в Москву. Ей к тому времени исполнилось уже 47 лет, и у Ариадны Эфрон было больное сердце, она пережила неоднократные гипертонические кризы еще в молодости.

Ариадна Эфрон на протяжении 20 лет после освобождения из ссылки реабилитации занималась переводами, собирала и систематизировала литературное наследие своей матери (оно будет опубликовано только после смерти Ариадны Эфрон). Калужский городок Таруса, где когда-то проводили детство Марина и Анастасия Цветаевы, стал и для Эфрон любимым местом уединения для творчества. В тарусской больнице Ариадна Эфрон и умерла летом 1975 года на 63 году жизни — от обширного инфаркта.

Сообщение Ариадна Эфрон: что случилось с дочерью Марины Цветаевой появились сначала на Умная.

Ариадна Эфрон: что случилось с дочерью Марины Цветаевой

Дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона была разносторонне одаренным человеком, но ее талантам так и не суждено было раскрыться в полной мере – значительную часть своей жизни Ариадна Сергеевна Эфрон провела в сталинских лагерях и сибирской ссылке – по злой иронии судьбы, именно в Туруханском крае – в тех местах, где когда-то отбывал свой срок ссыльный Иосиф Джугашвили.

Как она сама о себе писала

В сборнике «Ариадна Эфрон. История жизни, история души» приводится автобиография дочери Марины Цветаевой, датированная 1963 годом. К тому времени она уже состояла в Союзе писателей СССР, много переводила – Гюго, Бодлера, Верлена, Готье. Автобиография А. Эфрон предельно кратка, период до 1921 года, момента выезда родителей заграницу, в ней не отражен (Ариадна Эфрон родилась в 1912 году в Москве, с 1921 по 1937 годы вместе с родителями жила в Чехословакии и Франции).

В советскую Россию (то бишь, уже в СССР) семья вернулась весной 1937 года. Двадцатипятилетняя Ариадна была уже состоявшейся творческой личностью, в Париже она окончила два училища, получила опыт художника-иллюстратора, сотрудничала как оформитель с французскими и русскоязычными журналами, переводила на французский язык, в том числе, и советских поэтов (в частности, Маяковского). По возвращении в СССР Ариадна Эфрон занималась журналистикой, переводами и иллюстрированием – до 1939 года, когда и ее, и отца Ариадны Сергея Эфрона арестовали, обвинив в антисоветской деятельности. Ариадне дали 8 лет за шпионаж, из которых она провела в лагерях 6 лет.

Письма как свидетельство эпохи

В трехтомнике «Ариадна Эфрон. История жизни, история души» сообщается, что в енисейском Желдорлаге (Красноярский край) узница ГУЛАГа была швеей-мотористкой, шила солдатские гимнастерки. Ада Федерольф, сидевшая вместе с Эфрон и оставившая воспоминания о пребывании дочери Цветаевой в лагере, вспоминала, что в 1943 году Ариадну, никогда не нарушавшую режима, внезапно перевели в штрафной лагерь – якобы она наотрез отказалась «стучать» на других заключенных.

Филолог Ирина Чайковская проанализировала письма Ариадны Эфрон, которые она писала в детстве, из лагеря и туруханской ссылки. Из этих писем видно, что дочь поэта Цветаевой повзрослела гораздо раньше своих сверстниц. Шестилетняя (!) девочка писала о своей маме как об «очень странной, … совсем не похожей на мать, … не любящей маленьких детей…». Восьмилетний ребенок анализировал выступление Блока эпитетами беспощадного литературного критика (от Ариадны в этих письменных впечатлениях доставалось и матери).

Письма Ариадны Эфрон, написанные «вне свободы», – это отдельные, самостоятельные литературные произведения. Все они были опубликованы только после ее смерти. Так случилось, что письменные ходатайства после ужесточения лагерной жизни этой узницы ГУЛАГа смогли облегчить ее участь – удалось передать на волю записку гражданскому мужу Ариадны, журналисту ТАСС Соломону Гуревичу, который добился ее перевода в мордовский лагерь в Потьме.

Гуревич был одним из близких Ариадны Эфрон («единственный муж», как она сама его называла) людей, поглощенных сталинским молохом – журналиста расстреляли в последний день 1951 года по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации. Ариадна узнала о его смерти только спустя 3 года. Впрочем, и о смерти своей матери, повесившейся в Елабуге, и о расстреле отца, о гибели на фронте брата – обо всем этом Ариадна Эфрон узнала много позже.

В мордовском инвалидном лагере, по воспоминаниям Ады Федерольф, Ариадна Эфрон «расписывала деревянные ложки».

В 1948 году Ариадну Эфрон освободили. Непродолжительное время она проработала преподавателем рязанского художественного училища. В этот период переписывалась с Борисом Пастернаком, к ней приезжал гражданский муж Соломон Гуревич. Но уже в феврале 1949 года Эфрон выслали в Туруханский край как неблагонадежную, «ранее осужденную». Как она сама писала в автобиографии, пришлось работать там художником-оформителем в поселковом доме культуры. Реабилитировали Ариадну Эфрон только в 1955 году.

«Ни кола, ни двора»

Так Ариадна Эфрон писала Борису Пастернаку, «дорогому Боре», после реабилитации, делясь планами о возвращении в Москву. Ей к тому времени исполнилось уже 47 лет, и у Ариадны Эфрон было больное сердце, она пережила неоднократные гипертонические кризы еще в молодости.

Ариадна Эфрон на протяжении 20 лет после освобождения из ссылки реабилитации занималась переводами, собирала и систематизировала литературное наследие своей матери (оно будет опубликовано только после смерти Ариадны Эфрон). Калужский городок Таруса, где когда-то проводили детство Марина и Анастасия Цветаевы, стал и для Эфрон любимым местом уединения для творчества. В тарусской больнице Ариадна Эфрон и умерла летом 1975 года на 63 году жизни – от обширного инфаркта.

Биография Марины Ивановны Цветаевой. Интересные факты из жизни

Цветаева Марина Ивановна (годы жизни — 1892-1941) — известная русская поэтесса. Она была дочерью Цветаевой Ивана Владимировича (1847-1913), ученого. Для его творчества характерны романтический максимализм, отказ от повседневности, обреченная любовь, мотивы одиночества. Основные сборники поэтессы — «Версты» (1921), изданные в 1923 году «Ремесло», «После России» (1928). Она же создала в 1925 году сатирическую поэму под названием «Крысолов», а в следующей — «Поэма конца».«Биография Марины Ивановны Цветаевой будет рассмотрена в этой статье.

Семья Цветаевой

Марина Цветаева родилась 26 сентября (по старому стилю — 8 октября) 1892 года в городе Москва. Ее отец, как мы уже знаем, Как уже упоминалось, был ученым, специализирующимся на античной истории, искусстве и эпиграфике. Он был создателем, а также первым директором (с 1911 по 1913 год) Музея изящных искусств. Первый брак профессора был очень удачным, но после При рождении двоих детей молодая жена умерла, и Иван Цветаев повторно женился на Марии Майне.В 1892 году, 26 сентября, у этой пары родилась девочка по имени Марина (то есть «море»). Так начинается биография Марины Ивановны Цветаевой.

Мать, Мэн Мария Александровна, умерла в 1906 году. Она была пианисткой, ученицей Рубинштейна А.Г. Эта женщина оказала огромное влияние на Марину. Она мечтала, чтобы ее дочь тоже стала пианисткой. Однако мир поэзии привлекал юную Цветаеву больше, чем исполнение гамм. В шесть лет девочка написала первые стихи. Причем не только по-русски Марина работала, но и по-французски, и по-немецки.Дочерей (Марина и ее сестра Анастасия) она воспитывала достаточно матерью. Они получили прекрасное образование. Дедушка сводного брата и сестры — историк и публицист Иловайский Дмитрий Иванович.

Детство будущей поэтессы

Биография Марины Ивановны Цветаевой в юности отмечена тем, что она была ребенком, из-за болезни матери долгое время жила в Германии, Швейцарии, Италии. Перерывы в обучении в гимназии были заполнены уроками в пансионатах Фрайбурга и Лозанны.Марина свободно говорила на немецком и французском языках. В Сорбонне она слушала в 1909 году курс французской литературы.

Ранняя независимость

После смерти матери забота о детях легла на их плечиотец. Он был занят службой, поэтому не мог уделять им все свое время. Поэтому, возможно, девушки выросли не по годам независимыми, начали интересоваться довольно ранней политической ситуацией в государстве, отношениями с противоположным полом.

Становление Марины Цветаевой

По настоянию матери в юном возрасте Марина Цветаева пошла в музыкальную школу, а также брала уроки музыки дома. Но эти исследования после смерти Марии не получили дальнейшего развития. Марина вместе с сестрой получила начальное образование дома, под руководством матери. В возрасте 8-9 лет будущая поэтесса посещала занятия в гимназии Брюхоненко М.Т., а затем в Швейцарии, в Лозанне. Она училась в католической школе-интернате в 1903 году, а затем уехала после того, как семья перешла во французский интернат.Продолжила обучение Цветаевой в Германии, в гостевом доме Фрайбург. Она легко учила языки, а позже часто зарабатывала переводы, так как творчество не приносило больших доходов такой поэтессе, как Марина Цветаева. Биография и стихи ее только после смерти стали вызывать интерес у многих.

В 1908 году Марина уехала в Париж, где поступила в Сорбонну. Здесь она прослушала курс лекций по старофранцузской литературе.

Начало литературной деятельности

Творческая биография Марины Ивановны Цветаевабегиной выглядит следующим образом.Первые литературные эксперименты были связаны с кружком символистов из Москвы. Марина Ивановна познакомилась с Брюсовым, оказавшим большое влияние на ее раннюю поэзию, а также с таким поэтом, как Эллиос (Кобылинский Лев Львович). Участвовала в деятельности студий и кружков, расположенных при издательстве Мусагет. На художественно-поэтический мир дома (в Крыму) большое влияние оказал искусствовед и поэт Максимилиан Волошин. Она много раз останавливалась в Коктебеле.

Первые сборники

В двух поэтических сборниках «Вечерний альбом» (1910 г.) и «Волшебный фонарь» (1912 г.), а также в стихотворении «Чародейка», написанном в 1914 г., обстоятельно описаны предметы быта (портреты). , зеркала, залы, детская), чтение, прогулки по бульвару, музыка, отношения «Вечерний альбом» посвящен памяти Марии Башкирцевой, художницы, подчеркивающей дневник, исповедальня

.

Марина Цветаева — Wikipedia, la enciclopedia libre

Википедия todavía no tiene una página llamada «Марина Цветаева».


Busca Marina tsvetáyeva en otros proyectos hermanos de Wikipedia:

Wikcionario Wikcionario (diccionario)
Wikilibros Wikilibros (обучающие / руководства)
Wikiquote Викицитатник (цитаты)
Wikiviajes Wikisource (biblioteca)
Wikinoticias Викинотики (noticias)
Wikiversidad Wikiversidad (Contenido académico)
Commons Commons (изображения и мультимедиа)
Wikiviajes Wikiviajes (viajes)
Wikidata Викиданные (данные)
Wikiespecies Викивиды (особые)
  • Comprueba Comprueba si имеет escrito el nombre del artículo de forma correa, y que Wikipedia es el lugar donde debería estar la información que buscas.Si el título es righto, a la derecha figuran otros proyectos Wikimedia donde quizás podrías encontrarla.
  • Busca Busca «Marina tsvetáyeva» en el texto de otras páginas de Wikipedia que ya existen.
  • Nuvola apps fonts.png Проконсультируйтесь по списку произведений искусства на «Марина Цветаева».
  • Enlaces Busca las páginas de Wikipedia que tienen объединяет «Марину Цветаеву».
  • ¿Borrada? Si ya habías creado la página con este nombre, limpia la caché de tu navegador.
  • Symbol delete vote.svg También puede que la página que buscas haya sido borrada.

Si el artículo incluso así no existe:

  • Crear la página Crea el artículo utilizando nuestro asistente o solicita su creación.
  • Traducir Puedes traducir este artículo de otras Wikipedias.
  • Aviso En Wikipedia únicamente pueden include enciclopédicos y que tengan derechos de autor Compatible con la Licencia Creative Commons Compartir-Igual 3.0. Никаких текстовых текстов, которые вы не можете найти в Интернете, о том, что вам нужно, чтобы не было никаких условий.
  • Ten en cuenta Ten en cuenta también que:
    • Artículos vacíos o con información minima serán borrados —véase «Википедия: Esbozo» -.
    • Artículos de publicidad y autopromoción serán borrados —véase «Википедия: Lo que Wikipedia no es» -.

,

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.